- Барон, вы, надеюсь, знаете, кто я таков?

- Да, маршалок мне доложил о ваших званьях. Мы счастливы принять вас у себя.

- Я прошу, барон, руки дочери вашей.

- Какой? У меня их три - одна другой достойней.

- Я безумно люблю именно ту, которая молится сейчас в храме вашего замка, так чиста и так возвышенна...

Старый барон согнул колено, скрипнувшее отчаянно в тишине:

- Какая честь! Моя дочь Шарлотта и не мечтала о столь высоком браке... Вы облагодетельствуете нашу скромную фамилию.

"Скорей, скорей - навстречу гибели!.." На полянах расцвели первые робкие ландыши. Было тихо и солнечно. От леса набегал ветер, разворачивая над крышей замка два трепетных штандарта - баронский (фон Розенов) и графский (рода Левенвольде).

Из-под нежной кисеи виднелись, словно раскрытые лепестки, розовые губы девочки. Левенвольде нерушимо стоял на каменных плитах церкви в дорожных грубых башмаках, и лицо льва затаило усмешку. Над этими людьми, что поздравляют; над этими женщинами, которые завидуют невесте... "Какая честь! - он думал, издеваясь. - Но прокаженным все дозволено".

Вечером он поднялся к невесте и силой принудил ее к ласкам. Горько рыдающую девочку он спросил потом - уязвленно:

- Итак, вы счастливы, сударыня, став графинею Левенвольде?

- Да... благодарю вас. Я так признательна вам...

- Вы в самом деле любите меня? Или послушались отца?

- Как можно не любить... - шепнула она губами-лепестками.

- Благодарю вас! - И он удалился, крепко стуча башмаками.

Когда утром к нему вошли, он был уже мертв. Левенвольде сидел в кресле, глубоко утопая в нем; рука обер-шталмейстера была безвольно отброшена. Лучи первого солнца дробились в камне его заветного перстня. Старый барон снял перстень с пальца Левенвольде и протянул его дочери: