Иногда в ладоши хлопнет и гаркнет во фрейлинскую:

- Эй, девки! Чего умолкли? Пойте мне... Не то опять пошлю всех на портомойни - для зазору вашего портки стирать для кирасиров моих полка Миниха! Ну! Где веселье ваше девичье?

И, отчаянно взвизгнув, запоют фрейлины (невыспавшиеся):

Выдумал дурак - платьем щеголять

И многим персонам себя объявлять.

Что же он, дурак, является так,

Не мыслит отдать любезный мне знак?

Из соседних камор притащится постаревший Балакирев:

- Ты их не слушай, матушка. Лучше меня тебе никто не споет:

В государевой конторе

Сидит молодец в уборе.

На столе - чернил ведро,

Под столом - его перо...

Отсыревший горох скучно трещит в бычьем пузыре - это ползет шут Лакоста, король самоедский. За ним, на скрипке наигрывая, дурачась глупейше, явится и Педрилло. С невеселою суетой, локтями пихаясь, ввалятся к императрице и русские шуты - князь Волконский, Апраксин да князь Голицын - Квасник. Нет, невесело царице от их шуток и драк, князь Голицын, уже безумен, однажды ножом себя резал, а Балакирева ей давно поколотить хочется.

- Ты зачем, - придиралась она к нему, - дурака тут разыгрываешь, коли по глазам видать, что себя умнее меня считаешь?

Балакирев императрице бесстрашно отвечал:

- Я, матушка осударыня, совсем не потому в дураках - почему и ты дура у нас. Я дурачусь от избытка ума, а ты дуришь - от нехватки его. Не пойму вот только: отчего я не богаче тебя стал?

И был бит... Дралась же Анна Иоанновна вмах - кулаками больше, как мужики дерутся. И столь сильны были удары ее, что солдата с ног кулаком валила. Зверья и дичи разной набивала она тысячами, удержу в охоте не ведая. Трах! вылетали из дворца пули, разя мимолетную птицу. Фьють! - высвистывали стрелы, пущенные из окон (иногда и в человека прохожего).