- Ништо мне сдеется, - говорила Анна Иоанновна, собою довольная. - Эвон сколь здоровушша я, и промаха ни единого!
Одно беспокоило по утрам императрицу - тягость болезненная внизу чрева ее. Урину царскую выносили в хрустальной посудине на осмотр лейб-медикам - Фишеру, Кондоиди, Ка-ав-Буергаве, Лерхе, де Тейльсу... Показали ее как-то и Лестоку, который от лечения Анны Иоанновны был отстранен, как прихвостень Елизаветы Петровны. Лесток ничего не сказал в консилиуме, но при свидании с цесаревной Елизаветой шепнул ей на ушко:
- Урина-то загнивает в пузыре у царицы. И оттого жития ей осталось немного... Ваше высочество, коли пять лет назад не смогли на престол вскарабкаться, так я вас сейчас подсажу!
Елизавета в страхе захлопнула ему рот душистой ладонью.
- Ой, Жано! - сказала. - Больно ты смел стал... Молчи.
Инквизиция нерушимо дежурила на страже забав и покоя императрицы, а начальник ее, Андрей Иванович Ушаков, был крепко задумчив. Думал он думу неизбытную - как бы государыне угодить? Казна вконец уже разорена, и ныне Анна повсеместно прибылей для себя ищет. И любая Коммерция, любая Коллегия, Сенат высокий и Кабинет великий - все учреждения государства выгоды ей представляют. Одна лишь Тайная канцелярия людишек коптит заживо, члены им отрывает, топит в мешках с камнями, но доходов от пыток что-то не предвидится. "А нельзя ли нам, - мыслил Ушаков, - со страха общенародного прямую выгоду иметь? Ведь ежели россиянин в страхе содержится, то... разве же не даст? Даст, как миленький!"
И - придумал.
- Языки, - намекнул Ушаков. - Языки трепать надобно... Во времени том, диком и безъязыком, когда все замолкло на Руси, явились тогда кричащие "языки". Под праздники на дни Христовы стали из Тайной розыскных дел канцелярии выводить узников на улицы и по тем улицам проводили их меж домов, заставляя на людей безвинных, случайно встреченных, кричать "слово и дело"... Вот когда ужас-то настал! Каждый теперь пешеход и даже дитя малое, едва кандальных завидя, спешил укрыться, оговору боясь. Словно тараканы, забивался в щели народ... И текли золотые ручьи в канцелярию Тайную, а оттуда - прямо в покои императрицы. Страх, оказывается, тоже прибылен.