- А что сказали вам врачи?
- Они все объясняли меланхолией неразделенной любви. Но они, глупцы, ошиблись: я люблю только себя, и эта моя любовь не может быть не разделенной мною же!
Врач сказал Левенвольде, чем он болен, и посол помертвел:
- Проклятье! Впрочем, как же я сам не догадался о своей болезни? Ведь лицо уже не то, что было раньше. Оно приобрело облик льва рассерженного. А это явный признак...
- Вы были на Востоке? - осведомился врач.
- Нет! - разрыдался Левенвольде. - Виной тому крестовые походы: предки мои еще из Палестины вывезли сюда проказу, и вот... О наказанье божье! От славы предков поражен их славный потомок... Мне ничего теперь не жаль, и менее всего мне жаль теперь себя. Прощайте! Я теперь стал богом, но... прокаженным богом!
С лицом рассерженного льва, двигая бровями толстыми, с трудом волоча слоновьи ноги, Густав Левенвольде вернулся в карету.
- Поехали. На Венден. А оттуда - в Петербург... Отныне стану делать все, что ниспошлет мне бог. Канава на пути моем? Мне лень переплывать ее: согласен утопиться и в канаве. И чем ужасней все - тем все прекрасней... Едем!
"Нужна дорога мне - в дороге легче думать... Как страшен прокаженный мир, и в этом мире - Я! Теперь я стану в этом мире для других самым страшным..."
За Ригою леса сомкнулись, плотно обступая дорогу. Тишина, мрак, оторопь и - вой... "Пускай теперь другие их страшатся. Вперед, вперед, моя карета! Шуми же, лес... вы, волки, войте... а мрак - дави и ужасай. Ничто теперь не страшно Левенвольде!"
- Вон светится последняя корчма, - показал ему кучер. - Дорога опасна от разбойников; может, заночуем? Кажется, кто-то едет навстречу нам... спешит в Ригу.
- Остановись и прегради дорогу им моей каретой.
Он опустил маску на лицо и, засыпав порох в пистоли, вылез из кареты. Навстречу двигался возок, кучер на нем спал, ослабив вожжи. Удар выстрела, рука Левенвольде отлетела назад в грохоте, и кучер, так и не проснувшись, в крови свалился на дорогу. А в глубине возка, простеганного холстинкой бедной, таился молодой человек, испуганный и жалкий.